Алексей Макушинский 07/01/2023

Делаландия, Поэзия vs Проза, занятие 3

Дорогая и замечательная Надя Делаланд пригласила меня прочитать лекцию о "прозе поэта" на организованном ею курсе "Поэзия vs. проза".

«Проза поэта»: что это такое и есть ли она вообще? Какие тексты мы скорее причисляем к этому «жанру» (если это «жанр»), а какие скорее нет? Чем «проза поэта» отличается от «просто прозы»? Чем она отличается от эссе, статей, воспоминаний, заметок, дневников? Сводится ли «проза поэта» к «стихотворениям в прозе» или это что-то иное? Может быть, на эти вопросы и нет ответа. В конце концов, каждый автор индивидуален и каждый текст существует в единственном числе… Чтобы не потеряться в теории, я предпочел поговорить о любимых книгах: о «Парижском сплине» Бодлера и о «Записках Мальте Лауридса Бригге» Рильке.

Собирался поговорить еще о "Шуме времени", но не успел.

По-моему, неплохо получилось

Утраченные иллюзии...

 Человечество уже готовится отметить семидесятилетие смерти Сталина (гореть ему, еще и еще раз, в аду... вместе с нынешним сталиненком). Поэтому вспомнил и выкопал в компьютере стихотворение, написанное в Мюнхене 20 лет тому назад, в день пятидесятилетия этой смерти (смерти, даровавшей, в сущности, жизнь нескольким поколениям. Смерть тирана = жизнь людей. Так будет и в этот раз).

Я эти стихи не публиковал и не придавал им значения. Теперь они меня поражают, прежде всего, своей иллюзорностью. Как иначе виделся мир двадцать лет тому назад, какая была наивность. И как страшно рассеялись те иллюзии... Стихи все же неплохие, хотя у меня есть к ним претензии, так что я их здесь, пожалуй, помещу.

Все трагедии, в общем, закончились, все тираны

умерли. В городах

опозоренных ими, по-прежнему бьют фонтаны,

шелестят газеты, лепечет страх.

Но уже усы не сияют со стен, и речи

не рычат из радио. Проходя

незамеченной, Мнемозина замедляет шаги возле дома, где каждый вечер

кто-то – быть может, я –

проверял чемодан под кроватью, готовясь к аресту. Там же,

где кончается город, и пахнет землей, травой,

облака восстают горами,

в стеклянном воздухе, надо мной.

Мюнхен, 5 марта 2003 г.

Чоран и старьевщица

 По-моему, лучшая книга Чорана (и вообще одна из моих любимых книг) – это его дневники, или "тетради" ("Cahiers", 1957 – 1972), огромный, почти 1000-страничный том (кстати, он есть целиком в интернете, в пдф, по -французски). Эти тетради были подготовлены к печати его, если так можно выразиться, "гражданской вдовой", Simone Boué, и действительно вышли в свет в 1997 году, вскоре после ее собственной (возможно, добровольной) смерти. Дальше разыгрывается детективная история, финал которой мне неизвестен. Simone Boué завещала архив Чорана "Литературной библиотеке Жак-Дусе" (Bibliothèque littéraire Jacques-Doucet), где хранятся разные рукописи разных авторов. В крошечной квартире в доме 21, rue de l'Odéon, где жил Чоран, побывало множество людей, литературных и не очень (нотариусы, комиссары полиции). В конце концов, когда все бумаги были вывезены, брат Симоны Буе поручил некой "старьевщице", brocanteuse, по имени тоже Симона и с похожей фамилией (Simone Baulez) распорядиться оставшимся имуществом. Она-то и нашла в подвале то, что проглядели архивисты и полицейские, – дневники, которые вел Чоран после 1972 года (около 30 тетрадей!).

Когда она объявила о продаже их с аукциона, французские университеты попытались остановить ее через суд. Но суд постановил, что права теперь у старьевщицы! И суд второй инстанции окончательно отклонил жалобу университетов.

И на этом – все, история заканчивается и дальнейшая судьба этих (наверняка – бесценных) тетрадей мне неизвестна.

Последнее, что выдает интернет, – статья в Le Monde от 12 марта 2011 года, как раз и сообщающая об окончательном решении апелляционного суда. Старьевщица победила, но где, черт возьми, тетради? История истинно чорановская, но от этого не легче.

Александар Тишма

 Причуды славы.

В России вообще не знают и не хотят знать, не переводят и не хотят переводить Александара Тишму, одного из лучших – скажем суконным языком – писателей второй половины двадцатого века. Хотя я много раз говорил об этом. Но кто меня слушает?

Но вот, например, и в Германии, где он переведен почти целиком, до сих пор остается не переведенным его первый роман "За црном девојком" ("Вслед за девушкой-брюнеткой", 1969). А между тем, на мой вкус, это его самый личный, самый печальный, самый трогательно-трагический роман. Есть только французский перевод, в котором я его и читал. Причины понятны. Это роман, действительно, личный, любовный, лирический, безнадежный и беспросветный (все такие определения условны). Уже в следующем – "Книга о Бламе" – речь идет о войне, о холокосте. Издателям, критикам только того и надобно. Издатели и критики, как правило, дураки, пошляки. Бывают исключения, но редко. Это тоже великолепный текст, но слишком ясно, чем и почему он привлекает "общественность". И последующие романы – "Капо", "Употребление человека" – привлекают, боюсь, тем же, то есть "темой". Вывод все тот же (я его делаю целую жизнь): не надо вообще никого слушать. Надо самому отыскивать зерна среди плевел, крупицы золота в грязном песке.

(PS. Для тех, кто знает немецкий, даю ссылку на документальный фильм о нем: https://www.youtube.com/watch?v=2PZA3D_aLMc )

Мережковский и Никитенко

 Хорошо, что ни говорите, писал Д.С. Мережковский в 1909, если я правильно понимаю, году, в статье "Свинья матушка", где он полемизирует с Розановым и подробно цитирует известный дневник цензора Никитенко. Полезно перечитать в наше время.

"Борьба России с Европой, всемирно-исторического "зада" со всемирно-историческим лицом..."

"В том самом 1848 году, когда объявлена священная война Европе, Никитенко записывает: "Думают навсегда уничтожить дело Петра. Наука бледнеет и прячется. Невежество возводится в систему. Еще немного -- и все, в течение ста пятидесяти лет содеянное Петром и Екатериною, будет вконец низвергнуто, затоптано. Чудная земля Россия! Полтораста лет прикидывались мы стремящимися к образованию. Оказывается, что все это было притворство и фальшь: мы улепетывали назад быстрее, чем когда-либо шли вперед. Дивная земля!" ...

Неземная скука "вечных возвратов", повторяющихся снов: "все это уж было когда-то", -- вот что в русских реакциях всего отвратительнее." ...

И балаган рухнул: "Севастополь взят!" -- записывает Никитенко с торжеством тайного, рабьего, жалкого, но все же святого мщения. -- Мы не два года ведем войну, -- мы вели ее тридцать лет, содержа миллион войск и беспрестанно грозя Европе. К чему все это? А мы думали столкнуть с земного шара гниющий Запад". ...

"Мне пришлось горько разочароваться и убедиться, что всему хорошему у нас суждено начинаться, но не доходить до конца. Дав свободу народу, мы хотим сковать всякую свободу мысли. Одной рукой производим улучшения, а другою их подрываем; одной даем, а другой отнимаем. Установляем новые порядки и тотчас же спешим сделать их недействительными. Нам хотелось бы нового в частностях, но с тем, чтобы все главное осталось по-старому. У нас испугались реформы те самые, которые ее произвели".

И так далее, и так далее. Читаешь, не перечитаешь....

Малюте – орден Красной звезды!

 Теперь, надо думать, клеветническую картину «Иван Грозный убивает своего сына», наконец, уберут из Третьяковской галереи?

И заменят ее на большое историческое полотно "Иван Грозный вручает орден Красной звезды товарищу Малюте Скуратову"?

И ликующие бояре, вместе со всем народом российским, опустятся перед ним на колени.